По дорогам изменившегося мира бредёт девушка, сопровождаемая необычным спутником.


Кулак летит в лицо Гниде, когда она снова гогочет над ошейником Тима — летит при всех, в коридоре, и мелкотня визжит, фрейлины ахают, Туша Лаевна, выплывающая из кабинета, роняет тетради и делает «леее», что у неё означает испуг, а может, возмущение. Тетради не наши — пятого «Б», и они ещё такие детские, смешные, что не должны валяться на исчерченных подошвами плитках: принцессы, волшебные лисы, драконы, автомобили с глазами, вся эта милая доверчивость, которую к девятому классу теряют. Я разбила костяшки пальцев. Губа у Гниды лопнула. Гнида таращит глаза, ставшие от боли блестящими, и на белую блузку, приподнятую лживым лифчиком пуш-ап, падают красные капли. При виде крови фрейлины реагируют гадким ультразвуком. Горох свистит: «Вот это мясо». Он повидал достаточно домашних скандалов и знает, что мясо — драка совсем по-другому. Он не герой дурацких мелодрам, но хитрый эгоистичный гадёныш, поэтому мне странно, что он просачивается между мной и Гнидой, расставляя руки в стороны. «Брейк, тёлки. Хватит». Я не чувствую к нему благодарности. На гороховском конопатом лице, где прыщей, кажется, с яркими веснушками поровну, нет привычной ухмылки. Из Гороха рыцарь — как хороший человек из Гниды. Из меня.
— Да не трогаю я твою любовь, Горошек.
Это гнидины интонации и гнидины злые слова: превратиться в главную скотину класса проще, чем я думала. Осталось обесцветить волосы и перекрасить их в блонд. Научиться носить каблуки, накладные ресницы и ногти, а ещё по часу перед выходом из дома марафетиться. Слишком много мороки — так что ну его к чёрту.
— Что?! — выдыхает Гнида.
— Что?! — Горох багровеет.
Ошейник обвивает мне запястье. Массивный для украшения, он всё же не повод, чтобы вызывать меня к директору, а вот драка — да. Но делает это не Туша: колыхаясь в приступе одышливого порицания, она лишь бестолково заполняет пространство. Худая длиннопалая лапа — Цапля — внезапно сжимает мёртвым холодом плечо. Что Цапля тут забыла, спрашивается: кабинет английского на третьем этаже.
Гнида с хлюпаньем втягивает алые слюни.
— Ненавижу! — звенящим от плаксивого неверия голосом бросает она мне под ноги. И начинает реветь.
Так сносят с пьедестала памятник: эпоха падает, раскалываясь на куски, и бетонная пыль, от которой чешется нос и мерзко першит в горле — последнее, на что способна её власть, агония. Фрейлины растеряны настолько, что обрывают свои визг и вопли. В их однотипной прошивке есть подчинение главенствующей в стаде альфа-самке, но нет понятия, как это — плачущую альфа-самку утешать. Зато инстинкт, более древний, чем правила, начинает обозначать для них одно: слабая альфа — не альфа. Цапля наконец напоминает о себе:
— Девочка. Ты — чудовище.
Мелкотня жмётся кучкой у окон и свистяще шепчется.

День сырой и прохладный. Громада города тонет в жемчужном тумане. Света в еле различимых окнах нет. Теплосеть идёт вдоль окраины — огромные трубы с потрепавшейся изоляцией, кое-где расписанные граффити. Дорога у теплосети раскисла. Грязь и лужи требуют внимательности, но я смотрю за трубы, где, отделённые от нас широким объездным шоссе, стоят многоэтажки. Туман мешается, и не понять, двуногие ли там силуэты или просто столбы. Тим плетётся рядом. Он расслаблен и безразличен к тому, что заляпался почти по брюхо. Мне потом приводить его в порядок и чистить. Иногда Тим задирает голову и нюхает октябрьский воздух. Бродячие сородичи Тима воняют — их и я унюхаю, если кто окажется рядом. Но все они, скорее всего, в городе. Шатаются, сбившись в голодные стаи, месят размокшую землю газонов, рычат и дурно пахнут. Они кусаются. Их никто не моет. У них нет имен, и они никому не нужны, хотя когда-то было по-другому. Тим, прежде чем я нашла его в яме, тоже относился к бродячим. Он оскалился тупой голодной злобой, когда увидел меня на краю. Но отчего-то тут же успокоился. Хороший мальчик.
Я ем батончики-мюсли. Тим такое не жалует. Пустые обёртки я складываю в карман. Можно было бы, конечно, сделать, как здешние недосапиенсы: по бокам узкой дороги валяются стеклянные банки, утонувшие в слякоти пакеты, окурки и какие-то тряпки — но зачем, когда даже на окраине городе найдётся контейнер для мусора. Тёплая осенняя парка позволяет спрятать зябнущий подбородок в ворот. Простуда у меня прошла, но флакончик с каплями, если что, в кармане. Упаковка бумажных платков, влажные салфетки, леденцы — лимонные — без сахара. Березы почти облетели и навевают тоску. Обращая золото в коричневый, дождь втаптывает листья в грязь. Под подошвами берцев чавкает песчаная жижа. Лес сбоку редкий, болотистый, и ветер несёт запах мха и кислятины. Если постоянно шагать, то мысли становятся редкими. Всплывают кусками, похожие на оглушённую рыбу. Тим тоже как-то думает. Мне никогда не понять, что именно у него в голове, но он, конечно, особенный. Удивительный. Друг.
Был бы он подобным мне, мы с ним бы вряд ли встретились.
Дорога — для того, чтобы выгуливать собак и человеческие пьяные туловища. Рассекать снег зимой на лыжах — или просто шагать, пользуясь палками для скандинавской ходьбы. Тропки, блестящие лужами, ведут к кострищам и брёвнышкам, где не одна компания жарила шашлык и попивала пиво. А по опушкам шуршали листвой грибники. Всего сезон, и вытоптанные ногами пути начнут зарастать с пугающей скоростью. Наверное, так: по крайней мере, я помню из одной документалки. Тут будут шариться только бродяги. Зато сколько ягод окажется в лесу тогда, сколько грибов и зверей. Последних так точно — люди им очень мешают.
Контейнеры стоят у развилки. Дорога здесь двоится, уходя одним рукавом дальше вдоль труб, другим — к недострою малоэтажного квартала. Мусора в контейнерах навалом. Обрезки труб, пенопласт, кривые доски, жестянки, коробки, мешки. Мокрые склизкие груды, которые никто не вывозит. Я комкаю свои обёртки и запихиваю между расколотым кафелем. Тим наблюдает. Мне кажется, с одобрением.

У Картошки, что неудивительно, картофелеподобный нос. Она окунает его в чашку с кофе и косится на меня с укоризной. Ещё Картошка усатая. Никто не виноват, что он такой есть — прыщавый, костлявый, щетинистый или бесформенный. Ответственность люди несут только за слова и поступки. И ещё за тех, кого они приучили к себе. Приручили. За полученную от кого-то любовь. И за рождённых детей.
Мама, выдернутая с работы, сильно стучит в кабинетную дверь. Я знаю этот стук хорошо.
— Да-да, войдите, — говорит Картошка.
Я огребаю по дороге домой: нарастающую, словно лавину, нотацию. Мамино пальто яростно реет полами, потому что она не застегнула пуговицы. Мама идёт впереди, не оглядываясь — шагает быстро, и в этом есть памятная с детства безжалостность, только меня она больше не трогает. Страх ребенка был в том, что его покинут. Бросят. Зная теперь, что это такое, я вижу: пережить возможно.
— ...кончишь, как твой папочка.
— Твой муж.
Мама вскидывается, и я угадываю слово раньше, чем оно брызгает: «Хамка». За драку она лишит меня карманных. Всё это не важно: под стелькой кед, оставшихся в раздевалке, я спрятала двести рублей. Хватит на булки в буфете и пиццу. Кеды достаточно пропотели, и никто их не тронет — побрезгуют. Себя можно тоже завернуть в слои гадкого. Так делала Гнида, я понимаю вдруг. Так делает матерщинник Горох. Тогда они... несчастные?
— ...получишь!
На здоровье.
Мой ноутбук переезжает в нижний ящик стола. Мама, закрыв ящик на ключ, глядит на меня вызывающе. Я молча протягиваю ей телефон — положи уж всё в кучу, тюремщица — и ухожу на кухню сделать чай. Мама в коридоре обувается. Ей надо обратно к своим декларациям, чернильным печатям и фикусу, который масштабно, желая эволюционировать в пальму, произрастает в углу кабинета. Я не считаю нотацию ссорой и приношу в коридор большую кружку чая: горячий, чёрный, два кубика сахара. Мама кивает и пьёт. Она говорит мне: «Спасибо», хотя я полагала, что не услышу больше от неё до ужина ни слова. Ещё она советует заклеить ссадины на пальцах пластырем.
С недавних пор гулять со мной ходит фантом. Это странно и не совсем нормально: ощущение массивного тепла у ноги, жёсткое прикосновение шерсти, влага на ладони от дыхания, эхо звонкого лая. Меня не посадили под домашний арест, но именно поэтому, наверное, сегодня и не хочется на улицу. Желание бунта ушло. Я мою оставленную с утра тарелку из-под хлопьев. Содранные костяшки щиплет. Телефон вдруг жужжит глухо и грустно. В деревянной камере ящика кто-то желает поговорить со мной, желает упорно и долго и не сдаётся, даже когда жмёт на «отбой». Просто сыплются сообщения: то ли ругань мамаши Гниды, то ли фрейлинское обещание кар, то ли Горох, оповещающий, что я идиотка. Не хочу знать и не могу: решением авторитета, надзирателя, судьи я лишена всех средств коммуникации. Такой пустяк, такая ничтожная мелочь. И тысяча лет в мире, лишённом тех, кто может говорить, звонить и спрашивать, — ничто перед моей потерей, чушь.
Ключ мама оставила в ящике. Но я не открываю.

Начинается мелкая морось. Железка уходит в туман. Обломки полосатого шлагбаума валяются на дорожном асфальте, храня историю о том, как некто, очень спеша, протаранил его, оставив здесь же синюю блестящую пластмассу бампера. Шлагбаум не починили, а гонщика — не наказали.
Я знаю, что он удирал в жутком ужасе, и вовсе не от полиции.
Платформа за моей спиной пустынна. «Чух-чух», — изображаю я поезд. Тим наклоняет голову. Недоступная мне хаотичность — или порядок, но не человеческий — разума, может быть, говорит ему сейчас, что поезд — знакомое. До глинистой ямы, в прежней жизни, Тим тоже мог на поезде кататься. Или в автомобиле.
Они стоят по обочинам.
Канареечная легковушка, а за ней — коричневая, фургон с брезентовым кузовом, трактор. Ещё не облупились краской, не облезли, как начинающиеся заборы дач. Но уже бесприютны, ненужные: стёкла — мутные, колеса — спущены. Мне всё равно — я не умею водить. Лишь ноги переставляю.
У нас никогда и не было дачи. Такого вот уютного и маленького, годящегося теплотой нагретых солнцем досок стен на летнее время каникул, а зимой — замерзшего, как законсервированного, дома. Простого дома-сарайчика, где внутри, может, и печки нет, а уборная — кривая будка на улице. Так, чтобы собирать клубнику с грядок и ездить на велосипеде на речку. И отпускать Тима свободно гулять по двору. А если были бы ещё и яблони, то...
Сады оголились, и редкие не сбитые дождём плоды — несъедобные, сгнившие, чёрные. Я чуть-чуть жалею. А потом за одним из заборов шуршит.
Я вижу сквозь щель отголосок Последнего Мая — резиновый бассейн-лягушатник, поставленный для детей на лужайке, и вижу их игрушки. Бассейн полон свинцово-грязной жижи: вода сначала стухла и зацвела от жары, потом покрылась слоем листьев, которые начали гнить. Пластмасса ведёрок и кубиков выцвела. Они лежат, мирно лежат, не валяются, брошенные в испуге или сборах. Шуршание становится ближе. Деревянные ворота закрыты, но за ними тоже можно разглядеть говорящее: серебряный универсал на подъездной дорожке. Семья осталась в доме.
Источник шума показывается в дырке под воротами: четыре замерших, замаранных лапы и хвост.
— Тим, фу!
Худая облезлая кошка рассматривает нас, опасливо не двигаясь с места. Полосатая, местами поседевшая морда, рубец на носу, оттяпанные кем-то пол-уха. Кошка старая — её наверняка много раз гоняли дачные псы. Привычная ловить мышей, лягушек и кузнечиков, она прошла через Последний Май, особо не заметив, что подкармливать её колбасными обрезками теперь больше некому. Вот и от меня она не ждёт ни еды, ни касания. «Тим, фу», — повторяю я.
Тим стоит спокойно. Он равнодушен к кошке. Поняв абсурд мною сказанного, я начинаю смеяться.

@темы: #ориджинал, #джен, #история, #мини, #рассказ, #фантастика, #постапокалипсис, #оридж, #дружба, g – pg-13, #драма, #отрывок, #pov, #питомцы, #подростки

Одни живут под землёй, хотя пришли из космоса. Другие считают их призраками, населяющими сгоревший сто лет назад мёртвый лес. У верхних и нижних людей всё же есть нечто общее - и двое детей, подружившихся при странных обстоятельствах, пытаются это выяснить.


1.
Густые папоротники дыбились. Сырой и гулкий лес заваливал путь буреломом: торчащие корни, стволы мёртвых деревьев и мох, мокрый трухлявый запах гниения. Вода в бочагах была гадкая — жирно блестящая, чёрная, смрадная. «Это она, — ноздри жадно и восторженно впитывали. — Кривая земля. Перекорёженная». Колени немного дрожали. Не было трусостью развернуться сейчас и уйти, но довольное чувство — немое хвастовство в пространство, гордость — плескалось у сердца огненно. Он сам дошёл, найдя брод через реку, сам выдержал пугливый быстрый бег: заприметь его какой-нибудь охотник, непременно бы наказал со всей строгостью. Охотники не ходили сюда — что говорить про детей.
Он теперь круче, чем Рыжий.
«Скажи мне, лялечка, — щербатая ухмылка открывала потерянный зуб. — Скажи, когда перестанешь делать в штаны от кошачьего чиха, и тогда, возможно, я возьму тебя ловить с нами рыбу». Несправедливо, обидно: штаны всегда были сухими. Но не было нашейного мешочка с веселящими листьями и хоть какого-нибудь ножа, чтобы чистить ногти, как старшие — а ещё двух-трех лет, чтобы самому старшим быть. Зато был лес. Росший на кривой земле, где шептался туман. И призраки.
Он осмотрелся.
Поверх чахлых болезненных сосен висела молочная дымка. Она оседала на серых колючках иголок, и капли, падающие на нос и за шиворот, жгли неприятным холодом. Мох пружинил и иногда предупреждающе чавкал. Завалы возникали хаотично. В них ещё не просматривался отпечаток великой страшной мощи, вздыбившей землю когда-то, но уже дышала древесным разложением смерть. Смерть обещал весь лес. Главный герой тех историй, которыми старики пугают своих внуков: мрак и живущие в нём существа. Ужасный по полуночным рассказам, грозный и величественный, лес оказался лишь на четверть таким. И хорошо: иначе была бы та трусость.
Лес до сих пор болел. Он шёл рваными пятнами мерзкой парши, которая глодала стволы и корявые ветви, проплешинами, где не росло ни травинки, пузырями-нарывами несъедобных грибов и поникшими листьями. Птиц здесь не обитало. Зверей, наверное, тоже. И человеку было делать нечего. Глупому, уязвимому, слабому.
Особенно, если он — ребёнок.
Громко хрустнуло, падая, дерево. Переломилось пополам и взрыло мёртвыми ветвями воду бочага. Переломилось от сырости, гнили, оттого, что болезнь вышла из кривой земли и поразила его сердцевину, переломилось, потому что его время пришло, и напугало. Грудь под самым горлом сжало. Но из тумана не явилось костлявой лапы с когтями: потревоженная вода успокаивалась. Расщеплённый ствол был изнутри коричневым. Оказалось возможным, немного придя в себя, подойти ближе и потрогать: рыхлая скользкая масса сминалась под пальцами, сама являясь уязвимой беззащитностью. Призраки? Как бы не так. Только природа, калечная и пугающая своим умиранием, только, конечно, обросшая из-за этого ужасами чаща. Старики — болтуны. Вруны. Они всё, разумеется, знают.
Дальше почва становилась бугристой. Она поднималась холмом среди завалов и опадала в овраги, где из-под мрачной воды торчали всё те же останки деревьев. Почву подняло давно и расплескало, и идти было трудно. Низкие колючие кустарники обвивали щиколотки, пачкая ботинки разводами, похожими на улиточный след. Туман спустился. Он ощущался вязким, имеющим плотность и вес, скрадывал согнувшиеся сосны и оставлял на языке после вдохов привкус кислятины. Дышать туманом могло быть вредно. Руки натянули на нос воротник рубашки, и наивный жест принёс уверенность. Бурелом чернел, и не от сырости: подстилка леса здесь кусками сгорела. Куски расползались, сливаясь, и скоро захватили всю землю — сплошное пепелище, которое выжег какой-то очень сильный огонь, раз ничего не выросло после него, даже травинка. В конце концов вокруг и впереди не осталось ни одного прямо стоящего дерева. Все повалились. Обуглились.
Торчали лишь пни.
Кривая земля утомила: затянутая слоем тумана, она была унылым и необитаемым местом, которое растеряло таинственность. Ноги устали карабкаться и перелезать. Незваный гость остановился и повертел головой, оценивая завалы. Сгодится ли горелая ветка как доказательство, что он правда здесь был?
— Ну, привет, призраки.
— Я не призрак, — сказала земля под ногами. — Привет.
Он услышал свой крик — безумный вопль куницы, и в следующий миг обнаружил, что забрался, похоже, единым скачком на груду влажных пачкающих брёвен. Прижался к ним и затрясся.
— Не бойся. Эй! Слышишь? Куда ты делся? — и голос хихикнул. — А, вижу. Ты сел почти на перископ.
Голос призрака — не призрака, земли — был звонким и мальчишеским.
— Уйди. Изыди! Кыш!
— Я не могу уйти. Я здесь живу.
— Тогда не ешь меня, — мольба вышла жалкой.
Горячие позорные слёзы побежали ручейками по щекам. Рыжий выдумал чушь, колюче-обидную глупость: подобный страх — беспомощный, и от него не мочатся в штаны, а просто по-детски ревут. Хотелось свернуться клубочком и выть.
— Ну, что ты… Не надо! — голос заволновался.
Слова долетали, как сквозь пелену.
—… не ем, не злой, не страшный, и вообще я маленький! Я тоже ребёнок, представь? Но я… ох, — зазвучало отчаяние, — я не могу к тебе выйти. Я не могу наверх, наружу. А ты пришёл сюда. Какой ты смелый.
Слёзы разом иссякли.
Горелая кора испачкала рубашку и штаны. Потрясение ещё оставалось — холодом по хребту и мурашками, каменным комком в груди. Храбрец в чужих глазах, обычный трус на деле поднял голову. Сел, поджав ноги, как будто голос мог, прорвав опалённую землю, схватить, и растерянно замер.
— Всё хорошо, — сказал голос. И погрустнел. — Но не для меня.
— Почему? — говорить в обозримую пустоту было странным. — Почему ты сидишь под землёй? Ты человек?
— Наверное, — голос ответил только на половину вопроса. — Должно быть, человек. Предки были людьми, и я, значит, тоже.
— Мои предки жили у кривой земли, — сразу вспомнилось. — Но случилась трагедия. Что-то изменило лес, отчего жить в нём и рядом стало невозможным.
— Да, — голос выдохнул. — Это был мой дом. Свалился с неба.
— Но дома не летают!
— Смотря какие, — голос вдруг запнулся и стал суетливым, напуганным. — Ну, нет... Они снова идут! Мне нельзя говорить. Поймают — отругают. Но ты подожди, пожалуйста! — он затих, исказился и опять зазвучал очень близко. — Пожалуйста, приди! Приди завтра! Я ещё не общался с человеком из верхнего мира. Я, — тоска резанула, — я так мечтал об этом. Меня зовут Дэн.
— Айвар. Лучше — Айви. Дэн, значит… Эй, Дэн?
Кривая земля исходила туманом. Молчала.

Звенящий заморозок тронул серебром речные травы. На самой заре охотники уже были там: утки готовились встать на крыло и покинуть реку, потому что приближались холода. Солнце по-прежнему ярко светило, но воздух стал другим. Пронзительным и строгим. Айви старался изобразить его Дэну. Получалось не очень.
— Свежий и жёсткий. Уже без тепла.
— А у меня тут — сухой. И пахнет железом.
— Хотел бы я, чтобы ты вдохнул воздух по-настоящему.
— Не надо, — Дэн испугался. — Я умру от этого.
— Прости, пожалуйста. Я забываю, что тебе нельзя.
— Я тоже, Айви. Смотрю на лес и очень хочу выйти. Рубку-шестнадцать засыпало, кстати.
— Сколько у вас комнат осталось?
— Триста тридцать одна.
Дэн зашумел, задрожал и вернулся. Айви привык — «помехи».
— Мона ругала Джексона. Снова. Она считает, что он делает из грибов самокрутки. Джексон, конечно, вечно шарится по тепличному комплексу, но не ради вёшенок — он не любит их. Мона глуповата и не видит, что сын там гуляет с девчонкой.
— Девчонки, — Айви фыркнул. — Какой от них толк? Они дуры!
— Джексон полагает по-другому. Может быть, он сам дурак.
— Может.
Дэн рассмеялся.
— Услышит — убьёт.
— А мы ему это не скажем.
— Ладно… Ещё что? Библиотечные поднимают вопрос о продлении дня. Им неудобно при аварийном освещении. Лишняя нагрузка на генераторы — плохо, и вряд ли Совет согласится, но библиотечные — не только летописцы и те, кто бегает от жизни в выдумки. Ещё учёные. Я говорил про костюм? Так вот, они постоянно работают, чтобы сделать новые фильтры.
— Учёные — упорные, — Айви сказал уважительно.
— Но только я волнуюсь.
Айви завозился на брёвнах и обхватил себя руками. Туман был редким, однако влажный воздух леденил. Говорить не хотелось, но Айви сделал это честно, как Дэн просил его:
— Я ездил с горшечниками. Нет, мне жаль, Дэнни — у озера нет ваших. Я бегал по дворам и смотрел. Ещё спросил у местных тёток и у столяра. Смотрели на меня, как на тронутого. Люди в костюмах не приходили туда.
— Фильтры не помогают. И не помогут от этого воздуха. Даль тоже умрёт.
— Дэн, подожди. Есть ещё город! Не знаю, что придётся врать отцу и как туда отпрашиваться, с кем ехать на телеге… Я просто сбегу.
Дикие звери. Шесть дней пути. Скорее, все восемь: могут начаться дожди, и дороги размоет. Дэн подозрительно хлюпнул. Наверное, он мысленно прощался с дядей.
— Дэнни, позволь мне помочь. Не надо раньше времени сдаваться! А если бы было возможным ещё и рассказать всем…
— Нет! — Дэн хрипло отозвался. С ужасом. — Не вздумай!
Тишина была тяжёлой, неживой. Айви всё же закончил:
— Или мне спуститься к тебе.
Дэн, кажется, там, в своей рубке, в страхе мотал головой.

Железная птица зарылась в толщу земли, как куропатки зарываются в снег. Айви не ощущал её ногами, потому что не знал, как она выглядит. Не очень понимал, что это. Он мог вообразить себе норы в железе, потому что в норах, обычных, в лугах, обитали кролики и мыши. И представить подземных людей, как зверей. Тогда уж они были кротами — но даже кроты иногда выползают и не погибают при этом.
— Так уж случилось однажды, Айви.
Кривая земля застыла. Порылась тонким слоем белого, и надо было быть осторожным, шагая: под хрустящим льдом луж скрывалась тёмная вода. Поднимались ли люди в костюмах зимой? Они могли, не зная мёртвого леса, случайно оступиться и…
— Я принёс, кстати. Стащил.
— А если хватятся?
— Это просто копия. Их ещё несколько, но верно: кристалл разрешают смотреть только в библиотеке. Чтобы никто не растаскивал фильмы и не терял. Но мы посмотрим, и я верну на место.
— Посмотришь ты. Эх…
— Я буду тебе рассказывать.
Посыпалась маленькая, совсем невесомая крупка. Дэн откашлялся.
— Пространство, через которое летит наш корабль — чёрное. Сам корабль — большой и округлый. В нём много комнат, а в комнатах людей. Пространство — космос, а люди — туристы, и это означает, что они просто смотрят по сторонам из окон и выглядят очень восторженными. Корабль летит мимо огненных шаров и шариков из камня или газа. Первые — солнца, как то, которое ты можешь видеть, а вторые — планеты. На планетах иногда людям можно жить. Если там есть воздух и вода, и если они не ядовитые для человека по составу, и если маленькие существа, живущие в воде и воздухе, не причиняют человеку вред — не говоря о больших, которые с когтями и зубами. Корабль летит. Он железный, тяжёлый, но может прыгать из одного участка пространства в другое — так придумали учёные, но не наши, которые учатся в библиотеке, а другие, умнее. Он прыгает — р-раз! Туристы смотрят на шары-планеты. Шары красные, белые, рыжие, на них завихрения и ураганы. Корабль прыгает — два! Три ярко-синих солнца. Прыгает — три! Чья-то ошибка. Корабль попадает не туда, куда надо было, и вокруг него — летящие обломки. Куски камней, как будто шар-планету разбили, но я тут вижу, что написано: «поток астероидов». Большой обломок бьёт по кораблю и повреждает его. Корабль начинает падать. За камнями видна голубая планета. Корабль падает… пронзает оболочку планеты, стремится вниз, к туману, из которого выступает зелёное… летит, пытаясь выровняться, но падает, и быстро. Земля расплескивается… она мягкая, водянистая, она затягивает, поглощает… тьма. Слабый алый свет аварийных ламп. Конец.
Айви замёрз, но не двигался с места. После взбучки, полученной за неудачный побег в город, рубцы от хворостины ещё не сошли, и найти удобную для сидения позу было непросто.
— Ужас, — наконец сказал он.
— Ничего хорошего, — согласился приятель.

— Здешний воздух оказался для выживших предков отравой.
— Как они это поняли сразу?
— Приборы сказали.
— Приборы привели корабль в камни, — заметил Айви.
Дэн не ответил. Задумался.
Айви тоже подумал. Не о приборах — о глупых девчонках. Одна из них, Лиза, соседка, всю неделю странно пялилась на него и хихикала. Волосы, как цветок одуванчика, косящие глаза. Страшила! Ей бы пугалом быть на бабкиных грядках — гонять воробьёв и ворон. На штанах у Айви дырка, что ли — он здорово весь извертелся, но так и не сумел понять, в чём причина его смешного вида. К слову, о воронах: в одну из них он запустил очень метко вчера сгнившей картофелиной, и Рыжий это видел.
— Джексон женится. Мона орёт. Глупо: Джексон взрослый, раз его взяли работать на генераторах. Он носит нарукавную повязку с молнией и стал очень важный.
— Гроза была три дня назад, — невпопад сказал Айви. — И молнии. Первые этой весной. Красиво.
— У Францески живот, как половина меня. Представляешь, Айви, это уже шестой ребёнок! Лига чистого бассейна снова ссорится с тепличниками. Вода нужна и тем, и тем, но любой, даже трёхлетка, знает, что еда важнее возможности плавать. Не был бы зал, который называют «конференц», засыпан, теплицы развернули бы и там, забрав всю свободную воду, и бассейным не выпало бы даже одного дня плавания в неделю. Сейчас их три. Ну, не обнаглели ли жадничать?
— Пх! Это верно…
— Скоро будет инструментальный концерт. Сёстры Ольсен утверждают, что в нежилых коридорах на Юге летает привидение. Оно якобы воет там и швыряет в стену ящики, но я-то знаю, что это банда Йоко и Сэма. С недавних пор они называют себя «Силой злых» и рисуют на лицах полоски. Вздумали брать дань с малышни, ты представь, но Даль им накостылял, и «злые» вроде как присмирели. Да… Даль, Колин и Надя собираются выйти наружу. Учёные сделали фильтры.
— О, — ответил Айви.
Дэн обречённо вздохнул.
— Даль говорит, что старый и не боится, но он воспитывал меня после того, как мама и папа погибли при взрыве в бывших мастерских. Он — угрюмый, конечно, и не особо общительный, но я его люблю, и мне страшно. Никто из ушедших не возвращался. Никто не приходил к верхним людям! Куда же они делись, Айви? Куда?
— Я не знаю. Я, — Айви сглотнул, — я рассматривал лес. Я лазил по завалам, Дэн, и даже тыкал ветками в ямы. Туда, где вода. Я думал, что, может… Я не нашёл. Ну, мёртвых… тел…
— Спасибо, — было непонятно, за что благодарность: за то, что Айви не видел погибших, или за то, что искал.
— И всё же жаль, — сказал Дэну Айви. — Жаль, что мне нельзя помочь тебе и им. Что мне нельзя их встретить и привести в деревню. Я этого не понимаю, если честно, Дэнни. Всё потому, что я для вас заразный?
— Ты... ох, — беспомощно ответил тот.

— Это был бунт. Не очень-то и неожиданно. Сторонники Замкнутости консерваторы жуткие — а, как по мне, просто трусы. Но такого не случалось ещё, Айви, никогда — чтобы смещали Совет. Странно, но я и рад, и напуган. Даль не ушёл, но у нас теперь всё стало строже. День снова короткий. И в рубки нельзя.
— Стой… в рубки нельзя? А ты теперь как?
— У меня есть папин ключ. Карта к двери. А-а… я ловкий, проскочу незаметно. Но так не смогут учёные. Наш новый Совет… делает непривычные вещи. Он забрал у учёных их книги. И фильмы тоже пропали. Не все, но тот, который мы с тобой смотрели, например. Фильмы, книги — это вещи общие. Библиотечные собираются протестовать. Знаю я их протесты — плакаты и транспаранты по стенам, несерьёзно, в общем. Но всё же.
— Нехорошо, — сразу вспомнилось отцовское слово, — самодурство какое-то.
— Кто-то у вас делает так же?
— Нет. Я никогда не видел. Старейшин все слушаются, даже охотники. Даже отец.
— А если старейшины поступают неправильно?
— Не знаю. Кто определит? Их много, и они всегда всё обсуждают вместе — даже спорят, случается...
— Новый Совет — тоже много людей. Они твердят, что наши проблемы — из-за неверного восприятия мира. Но мир — не только коридоры, а ещё и лес, и то, что ты мне рассказал! Наш мир — и ты! И все твои деревенские. Мы просто не можем быть замкнутыми.
— Я слышу тебя, — Айви очень хотел подбодрить. — Ты будто рядом со мной. Ты — живой. Ты не закопанный наглухо, Дэнни. И другие тоже.
— Если бы я только мог дышать верхним воздухом, — сказал Дэн тоскливо.
— Учёные придумают что-нибудь. Не кисни, ну, пожалуйста!
— Новый Совет не позволит.
— Тогда они его так же сместят.
— Смещают ли в деревне старейшин?
— О, — ответил Айви. — Нет. Но это другое. Старейшины — старые. Их забирает смерть.
Дэн вздохнул.
— Этого нам ждать очень долго.
— Охотники, — сказал ему Айви, — загоняют оленей толпой.
— Мне кажется, у нас так не умеют — объединяться и бассейным, и тепличникам.
— А мне вот кажется, что вам — надо пробовать.
— Такого не бывало ещё, — Дэн повторил деловито, — чтобы все-все-все поднимались и гнали кого-то сплочённо. Во всяком случае, не слышал... Но я скажу Далю. Он взрослый. Он умный и обсудит с учёными. Он... он пришёл, вроде бы. Эй, Даль! — голос Дэна смазался и съехал. — Это ты? Я тут, тут... Эй! Эй, что вы?! Что... Отстаньте! Не надо!
Сбилось, зашипело помехами: в рубке глубоко под землей шумели, боролись и падали.
— Дэн! — Айви заорал и заметался по брёвнам. Летнее солнце палило сквозь чахлый туман. — Дэн! Отпустите его! Отпустите!
А потом, когда далёкая возня затихла, появилось чувство, что Айви рассматривают.

@темы: #будущее, #ориджинал, #джен, #история, #миди, #дети, #фантастика, #оридж, #дружба, g – pg-13, #драма, #повесть, #отрывок