Детектив и его напарница ведут расследование довольно заурядного на первый взгляд убийства. Заурядные они для этого мира и сами: человек и не-человек. Впрочем, вокруг них не-людей тоже полно - в разных смыслах.


Парень плакал, содрогаясь худыми плечами — потерявшись где-то, отключившись, уронив большепалые руки на мокрый щербистый асфальт, и женщина рядом с ним тщетно и заведённо твердила: «Конфетку, дорогой? Конфетку? Ну пожалуйста». Леденцы в стеклянной вазе дождь не растворял — размазывал. Они слипались в жёлтый ком, который был радостным — ярким — неправильно.
Накрытое чёрным пластиком тело уже точно конфет не попробует.
— Конфетку, — сказал Донован.
Эгле уловила вопрос.
— Предполагаю, — и всё же странным казалось, что никакой инспектор не учил её раньше, — нарушение ментального характера. Я затрудняюсь определить, какой здесь именно тип. Однако вербальный контакт прояснит это, детектив Донован.
— Понять было просто. Слишком уж он взрослый, так? Для утешения сладостями...
— Не только, — добавила Эгле деликатно.
Донован приподнял бровь: валяй.
— Его одежда, детектив Донован. Это униформа посетителя. Крутого парня, если угодно: чёрная куртка с заклепками, подтяжки крест-накрест. Вот только присмотритесь: куртка велика, а подтяжки — длинные. Одежда чужая, не по размеру, и скрывает очень любопытную рубашку. Вот, отсюда, сбоку, видно... Сплошь шедевральная живопись, выполненная шариковой ручкой. Парень хочет выглядеть тем, кто пьёт в баре, но является тем, кто себя разрисовывает. Вероятно, окружающую обстановку тоже. И ему потворствуют. Близкий человек, очевидно, эта женщина. Добрая женщина. Мать?
— Прекрасно, — сказал Донован иронично. — Все конфеты — твои.
Лейтенант поспешил к ним от крыльца освещённого бара.

Госпожа Веласкес унаследовала «Серый голубь» от мужа. От него же достался ей Гарфилд — если быть точнее, от мужниной младшей сестры, которая ещё пятнадцать лет назад сбежала на материк с каким-то прощелыгой. Драной кошке, подытожила хозяйка бара, не нужен был больной котёнок.
Гарфилд пил какао — уже не плакал, но по-прежнему вздрагивал.
В нём не углядывалось ничего кошачьего. Расстройство аутистического спектра легло на худое лицо совсем другой печатью — отсутствием доспехов, которые наращивает жизнь, прозрачностью. Эмоции теснились, залезая на спины друг другу, как попрошайки-рыбы у поверхности пруда: боль, страх, неверие, обида. Донован позвал паренька. Тот поднял глаза и посмотрел очень испуганно. Госпожа Веласкес обняла племянника за плечи.
— Не бойся, мальчик. Господин детектив — хороший.
Мальчик был небрит колючей на вид синевой. Донован заметил, что Гарфилд ещё и стесняется. Стесняется присутствия Эгле.
— Гарфилд, нам очень нужна твоя помощь.
Кабинет беззаботно пестрел следами увлечения хозяйки. Вязаные кружевные салфеточки всех оттенков розового украшали полки и видавший виды телевизор, служили подставкой под чашки и громоздкий старый телефон. Плафон у лампы, порядком засиженной мухами, также был розовым — выцветшим только от времени. От бумаг на столе остро пахло чернилами. На одной из полок — бликом за мутным стеклом — Донован углядел наполовину полную бутылку тёмной жидкости. Салфетки были наружностью, а бутылка — изнанкой. Никому не легко волочить по этой жизни скрипящий полом и дубовыми панелями стен старый бар — а ещё вечно пятилетнего мальчишку.
— Хересу? — госпожа Веласкес проследила за взглядом.
— Не нужно, спасибо.
— А вашей спутнице?
Эгле улыбнулась.
Это было жутко ошибочным, лживым — очарование нежной улыбки, приветливость и дружелюбие. За человечностью здесь человек отсутствует, знал Донован — и как-то частично ощущал бедный Гарфилд. Вряд ли этот парень понимал, кто такая она — и подобные ей.
— Я не пью. Благодарю вас.
— Мисс... тоже детектив? Простите, вы, кажется, не представились...
— Эгле. Стажёр.
— Из полицейской академии, — привычно обозначил Донован.
— Вы не такая, — сказал вдруг Гарфилд тихо. — Вы... кто? Вы очень, очень умная. И, — он снова забегал глазами, — красивая. Но...
— Простите мальчика, — вздохнула госпожа Веласкес. — Когда смущён, он говорит неуклюжие вещи.
— Но — что, дружище? — поинтересовалась Эгле.
— Так-так, — Донован собирался свернуть эту тему, — она ещё не замужем, конечно, однако мы здесь — по работе. Возможно, в другой раз... Эгле? Эхе-хе...
— Звал замуж, — лицо Гарфилда побелело. — Звал замуж! Да! Алишу — Дрейк! Она не хотела. Она не хотела... Она — ушла.
И вновь разрыдался.
Алише Корморан так не стукнуло двадцать. Она копила здесь деньги на колледж, работая почти без выходных и безо всяких отпусков. Не курила, но питала слабость к шоколаду. Собиралась покраситься в рыжий и завести собаку. Худая — но не из тех, кто сидит на диетах, милая — но не особо открытая. Донован смотрел под чёрный пластик. Брезгливость — тем было последнее из испытанных Алишей чувств.
Как будто увидела жабу.
Донован достал из кармана блокнот и наточенный карандаш. Госпожа Веласкес гладила Гарфилда по голове. Сухопарая подвижная женщина, она выглядела сейчас очень старой.
— Кто этот Дрейк? — спросил Донован, уже, кажется, зная, как очевидно, бессмысленно, глупо закончила свой путь Алиша Корморан. Любовная ссора? Банальная ревность? Аффект... И бывший бойфренд, уже сбежавший из города.
— Алишин парень. Пьяница и байкер, — хозяйка бара неодобрительно хмыкнула. — Они расстались два месяца назад.
— И не контактировали?
— Увы. Если бы. Дрейк здорово ей досаждал.
— Он мог проявлять к ней агрессию?
— Несомненно.
— Он мог, — Донован подытожил, — убить?
— Дрейк — мерзкий тип, — сказала госпожа Веласкес. — Его порой увольняли за то, что распускает руки. Мне страшно думать, но... я помню, как они с Алишей ссорились.
— Выходит, мог?
— Выходит, да.
— Так просто, — сказала Эгле. – Что, боюсь, на самом деле сложно.
— Тебе такой вариант не нравится, Эгле. Ты видишь в нём изъян?
— Банальность, детектив. А вы?
Донован задумался.
— На девушку напал не тот, кого она любила. Не друг. И не подруга. Очевидно. Сознание предательства оставило бы след... другой. Другое выражение лица. Удар был сильным, смерть — мгновенной. Убийца был крепким. Алиша ощущала к нему только отвращение.
— Дрейк, — Гарфилд всхлипнул.
— Все в баре хорошо к ней относились, — сказала госпожа Веласкес.
— Убийца сообразил и избавился от оружия. Анализ покажет, что это было... Оружие надо искать. Там отпечатки пальцев. Ну так, Эгле?
— Конечно, надо. Займёмся мы?
— Я дам на этот счёт команду людям из отдела. Но вот ещё что, — Донован постучал по столешнице карандашом. — Вы пришли в бар в семь утра. Ровно за час до открытия, и обнаружили на заднем дворе мёртвую Алишу Корморан. Почему она вообще оказалась здесь так рано?
— Не знаю, — госпожа Веласкес вытерла глаза. — Не знаю, детектив, совсем не знаю. У Алиши ведь сегодня должна была быть смена вечерняя.

Сумерки поблекли и просветлели до серости. Парикмахер, теребя передник, на другой стороне узкой улицы что-то твердил лейтенанту. Мартинсен кивал. Парикмахер был всклокочен и небрит — очень даже комичный товарищ сапожнику, который без сапог и ботинок. Сырость не сулила особо приятной прогулки, но прохожие уже появились и, кучкуясь группами, пялились. Чёрный мешок мялся и скрипел, когда Алишу Корморан перекладывали на носилки. Удар пришёлся в висок, очень ровно — повторил про себя Донован. Следов борьбы не обнаружено. Он собирался спросить у Эгле, поняла ли она, что это означает, но оставил все тринадцать погрешностей воли работать. Эгле беседовала с санитарами. Донован окликнул лейтенанта. Парикмахер, получив от того разрешение вернуться в салон, юркнул за вращающуюся дверь. Парикмахер явно имел небольшие проблемы с законом — неоплаченные штрафы или, может, был лишён водительских прав. В мельтешащей за обклеенным рекламками стеклом спине ощущалась заячья нервозность.
— Брадобрей подтвердил, что хозяйка бара и её племянник подошли где-то в семь. Он живёт тут же, на втором этаже над своей цирюльней, и как раз сам встал и пил утренний кофе. Он их видел в окно, детектив.
— Понятно.
— Как долго пролежало тело?
— Часа три, может, и чуть больше. Время смерти примерно — пять-шесть утра.
— Зря пришла, — проворчал Донован.
— Зря, — вздохнул лейтенант. — Вам теперь работы.
— Знаешь, Мартинсен? Ни один из нас не отправится в рай.
— В смысле?
— Мы огрубели. А что там за шкурой из железобетона — не видно. Там, может, ничего вообще. Отсутствие.
Лейтенант рассмеялся.
— У меня там желание спать.
— У девчонки даже родственников нет. Что жила, что умерла, всё едино. Коллеги повздыхают и забудут.
— Но не тот парнишка. Гарфилд, — сказала позади Эгле.
Морось напитала её волосы, сделав резкими на фоне лица и тяжёлыми. Эгле стояла прямо и спокойно. Ворот плаща был расстёгнут. Она не носила перчатки, шарфы или шляпы, не курила сигареты и сигары, не бранилась и всё равно была похожа на детектива больше, чем сам Донован.
— Любовь, — произнёс Донован с придыханием, и Мартинсен хрюкнул.
— Вы абсолютно правы, детектив.
— Что смеюсь?
— Нет, что дали определение. Ваша насмешка понятна и не вызывает у меня осуждения. Вы смущены. Вы тоже, лейтенант.
— А? — Мартинсен вылупился.
— Его врождённые особенности не допускают грязной шелухи взросления. Мальчик любит искренне и чисто. Он — ребёнок. Вам обоим неловко, потому что любовь для вас — горизонтальное трение тел. Не спешите, лейтенант : я знаю, вертикальное также бывает. Вы уже забыли, как в детстве были влюблены в соседскую девчушку. Что чувствовали к ней.
— Я помню. Её звали Белла, — внезапно сказал лейтенант. — Её папаша торговал подержанными автомобилями. Мы с Беллой построили в овраге дом из ржавых дверей легковушек и ловили в тамошнем ручье тритонов. Я собирал для неё одуванчики, а она готовила из них салат.
— Из тритонов, друг?
— Из одуванчиков.
— И ты его ел? — Донован ухмыльнулся.
— Я ел. Давился, но лопал. Мне нравилось, как Белла смеётся.
— Вы целовались? Хоть раз?
— Донован, ты болван. Ну, да. Целовались. Я целовал её в щеку.
— И что вы ощущали, лейтенант? — спросила Эгле дружелюбно.
— Гордость, наверное. Солнце.
— А потом наступил пубертат. И ты бахнул, солнышко. Уродливой сверхновой. Прыщавой и читающей похабные журнальчики...
— Болван три раза! Ну, а сам так не делал?
— Я, — начал Донован было. — Я...
Загудело и заклокотало мотором: неотложка выезжала со двора, распугивая праздных зевак. Эгле оглянулась.
— Детектив Донован, — она закрыла тему очень вовремя. — Я обратила внимание, но и вы, конечно, видели. Рана... Кожа не стёсана тем характерным образом, который бывает при ударе сверху вниз или же снизу вверх. Убийца — примерно одного роста с жертвой.
— Какого роста Дрейк? — спросил в никуда Донован.

— Да нет, наш парень высокий, — старуха пожевала губами. — Одно время он работал маляром. До того, как выгнали из бригады за драку. Красил в парке забор — в высоту тот два с лишним метра — и не пользовался лестницей при этом. А как нам что подладить — вечно сто отговорок. Дед! — она заорала так громко, что Донован непроизвольно вздрогнул. — Эй, дед! Поди сюда!
Сгорбленный старик с громоздким слуховым аппаратом высунулся из сарая и чихнул.
— Дед! — бабка Дрейка сурово упёрла колбасообразные толстые руки в бока. — Дрейк натворил опять что-то, скотина. Говорите прямо, мистер... офицер. Въехал в чью-то машину? Он не должен был вернуться сейчас.
— Откуда? — Донован насторожился.
Бабка Дрейка зафыркала.
— Да он же на слёте в пустыне. Ну, знаете, их байкерское сборище... Палатки, пиво, песни под гитару. У парня есть приятели — чего тут необычного, мистер...
— Детектив, — поправил Донован. — Ваш внук, миссис Грейхарт, подозревается в убийстве человека.
Октябрь завернул всё в туман. Двор скрылся в пелене сырого и жемчужного, и деревья за домом торчали, как призраки. Мистер Грейхарт, привычный, видно, к выкрутасам Дрейка, не отреагировал на звучное воззвание супруги: вновь скрылся в сарае и чем-то задребезжал. Эгле смотрела на сбитый из разноцветных досок сарай с интересом. Туман весомо, ощутимо пах — дымным чадом от фабрики, холодом, перегнивающей подстилкой листьев. Под ногами чавкало. В грязи, в которую превратилась земля, не наблюдалось свежих отпечатков шин — лишь смутные и растоптанные.
— Что? — охнула миссис Грейхарт.
— Позвольте, мы пройдём в дом, — произнёс Донован.
— Что? — переспросила женщина. — Ах, да-да...
— Идите, — сказала Эгле Доновану. — А я...
— Старик туг на ухо. Особо всё же не ори: излишнее внимание соседей ни к чему.
— Конечно. Я вовсе не буду орать, детектив Донован.
Миссис Грейхарт тупо, по-совиному моргала.
— Хулиган он, — пробормотала она. — Но чтобы так... Невозможно!
Донован поднялся по ступенькам на крыльцо. В стекле входной двери на тёмном фоне занавески — три трещины, облезлая старая рама — он увидел себя.
Такого же нервного, как парикмахер.
Миссис Грейхарт села на продавленный диван. Морщинистое круглое лицо было изумлённым и испуганным. Командирский ореол сошёл, оставив просто пожилую женщину.
— Подозревается, — повторил Донован. — Пока не обвиняется.
Прокуренные, видно, стариком Грейхартом серые обои выцвели. Ряд фотографий в тонких рамах являл процесс взросления подозреваемого Дрейка: вот мальчик, улыбающийся полубеззубой улыбкой, вот юноша-подросток с красными прыщами и тяжёлым взглядом, вот высоченный парень-байкер — в чёрной коже и облаках сигаретного дыма. Дрейка ждала не слишком отличимая от неопрятных неряшливых предков судьба: грузная, задёрганная бытом жена, пиво перед телевизором вечером, фабричная унылая работа, шлепки и затрещины детям. Донован поискал и родителей парня — и не нашёл. Совершенно.
— А где достопочтимые отец и мать?
Слегка оправившаяся бабка прыщавого байкера хмыкнула.
— Не здесь. На кладбище.
— Однако, — сказал Донован. — При этом всём они не заслужили памяти?
— А это уже не официальный допрос.
Часы над камином занудливо, хрипяще тикали. Появившийся откуда-то кот вспрыгнул на колючее покрывало дивана. Он забрался на колени к хозяйке и уставился на Донована жёлтым глазом. Второй глаз отсутствовал. Чёрные коты — то ли к беде, то ли к удаче.
— Вы знаете девушку по имени Алиша Корморан?
— Да, знаю. Дрейк гулял с ней. Она работает официанткой.
— Работала, миссис Грейхарт. Алишу Корморан убили.
— И вы приехали по душу её экс-приятеля. Логично. Но, — миссис Грейхарт как будто успокоилась, — Дрейка нет в городе, детектив! От пустыни до города триста миль с лишним! Его нет неделю!
Потом, возможно, спохватившись, бабка Дрейка добавила: «Бедная мисс Корморан».
— Не очень вы жаловали девушку. Скажите проще: за что вы её не любили?
— Какой странный вывод. Не любила? Позвольте...
— Вы испугались, когда я объявил об убийстве. Но личность убитой не вызвала у вас сочувствия и ужаса. Так в чём же дело?
Кот, нюхавший воздух, оскалился и зашипел.
— А вас не любят кошки, — вздохнула миссис Грейхарт.
— Я пахну оружием. Это тоже логично.
— Да... — старуха прикрыла глаза. — Я не любила. Не выносила. Я имела право, — её голос опустился до шёпота. — Дрейк — мой единственный внук. Он хулиган, но он — моя кровинка...
— Он звал Алишу замуж. И вы не хотели её видеть в семье.
— Да что вы, детектив, — миссис Грейхарт отмахнулась. — Она на него вешалась, словно репей. Она хотела свадьбу — приезжая дворняжка. Дрейк бросил её. Правильно сделал.
Кот заорал — протяжно и громко, как будто его оскорбили.
Дом гордых коренных обитателей пригорода не мог претендовать на звание хорошего наследства. Он весь рассохся и ссутулился. Вонял. Остатками копчёной рыбы из помойного ведра, пригоревшим, с мерзким луком омлетом, пылью, ветошью, прокисшей старостью. Эгле, скрипнув дверью, зашла в коридор, и Донован позлился: невовремя. Хотя, конечно, присутствие женщины слегка успокоило миссис Грейхарт.
— Эгле, — вдруг решил Донован. — Побеседуй-ка.
Он вышел на улицу, и чёрный кот, промчавшись пулей под ногами, исчез за разноцветным сараем, где грохотал полуглухой старик. Груды железных листов у стены казались наворованными, а трудолюбие мистера Грейхарта — чуть преувеличенным. Донован, чавкая по осенней грязи и запахивая на ходу пальто, приблизился к провалу двери. Внутри ярко горела оранжевым лампочка.
Старик Грейхарт чинил обтрёпанное кресло. Багровая обивка протёрлась и местами встопорщилась, прорвавшись от усиленного пользования. В кресле перебывало немало седалищ: они громоздились в него в ожидании бейсбольного матча, тупой сальной комедии, орущего до хрипоты ток-шоу. Обитатели кладбища, родители Дрейка, вероятно, тоже там сиживали. Ящики и полки с грудой хлама неопрятно темнели за горбатой спиной. Грейхарт увидел на пороге тень Донована. Вряд ли услышал, как детектив хмыкнул. Но повернулся с готовностью.
— Это — ваше хобби? — громко спросил Донован.
— С нашей жизнью — необходимость, — хрипло ответил старик.
Обвисшее унылое лицо его пятнал коричневым пигмент. Грейхарт пошамкал ртом, будто жуя. Вставная челюсть, определил Донован. Попытка старика реанимировать кресло напоминала тянущееся в никуда утверждение. «У дома есть хозяин», или «я всё ещё хозяин», или «и беззубый старый пес рычит». Донован кивнул.
— Участникам войны не доплачивают. Ваша военная пенсия, я это имею в виду. Оскорбительно малая.
Старик моргнул морщинистыми веками.
— Заметил на фото в гостиной. Совсем молодого солдата.
— Я был, — сказал Грейхарт, — когда-то. Да. Но, — складки лица дёрнулись от удивления, — в гостиной не висят мои карточки. Они в альбоме... Э?
— Я проверял свою догадку. Извините.
Грейхарт забулькал — необидчиво захохотал.
— Однако, офицер... детектив... Вы детектив? Вам, значит, полагается. И всё же объясните, как...
— Вы поворачиваетесь, ставя ногу к ноге.
Старик заулыбался.
— Война жестока, — Донован смотрел на ровные зубы протеза. — А солдаты на ней убивают.
— И полицейские, — гулко заметил Грейхарт. Его улыбка стянулась.
— Я не совсем полицейский.
Россыпь гвоздей тускло отражала свет. Сбоку от верстака, на стене, висели инструменты. Пилы и ножовки, плоскогубцы, кусачки, какие-то провода, медь скрученной проволоки. Стена была тёмной от никотина, но в одном месте желтела. Вкрученные в стену скобы-крепежи предполагали то, что пустота над следом обычно бывает заполненной. Донован ткнул рукой: он раздражался на себя, понимая, что эти старики ни при чём. Кот тёрся о косяк двери — лохматая чёрная тень. След, повторяя очертания предмета, светлел фигурным слепком. Никто не прятал его.
— Простите? — переспросил Грейхарт.
— Молоток, — громко повторил Донован.
— А, — Грейхарт почесал серой от пыли рукой щетинистую впалую щёку. — Я не знаю, где он. Потерялся. То есть сунул я его куда-то, детектив. Не помню, куда. Это возраст.

@темы: #ориджинал, #джен, #история, #миди, #фантастика, #оридж, g – pg-13, #драма, #детектив, #повесть, #андроиды, #киберпанк, #нуар, #отрывок

Одни живут под землёй, хотя пришли из космоса. Другие считают их призраками, населяющими сгоревший сто лет назад мёртвый лес. У верхних и нижних людей всё же есть нечто общее - и двое детей, подружившихся при странных обстоятельствах, пытаются это выяснить.


1.
Густые папоротники дыбились. Сырой и гулкий лес заваливал путь буреломом: торчащие корни, стволы мёртвых деревьев и мох, мокрый трухлявый запах гниения. Вода в бочагах была гадкая — жирно блестящая, чёрная, смрадная. «Это она, — ноздри жадно и восторженно впитывали. — Кривая земля. Перекорёженная». Колени немного дрожали. Не было трусостью развернуться сейчас и уйти, но довольное чувство — немое хвастовство в пространство, гордость — плескалось у сердца огненно. Он сам дошёл, найдя брод через реку, сам выдержал пугливый быстрый бег: заприметь его какой-нибудь охотник, непременно бы наказал со всей строгостью. Охотники не ходили сюда — что говорить про детей.
Он теперь круче, чем Рыжий.
«Скажи мне, лялечка, — щербатая ухмылка открывала потерянный зуб. — Скажи, когда перестанешь делать в штаны от кошачьего чиха, и тогда, возможно, я возьму тебя ловить с нами рыбу». Несправедливо, обидно: штаны всегда были сухими. Но не было нашейного мешочка с веселящими листьями и хоть какого-нибудь ножа, чтобы чистить ногти, как старшие — а ещё двух-трех лет, чтобы самому старшим быть. Зато был лес. Росший на кривой земле, где шептался туман. И призраки.
Он осмотрелся.
Поверх чахлых болезненных сосен висела молочная дымка. Она оседала на серых колючках иголок, и капли, падающие на нос и за шиворот, жгли неприятным холодом. Мох пружинил и иногда предупреждающе чавкал. Завалы возникали хаотично. В них ещё не просматривался отпечаток великой страшной мощи, вздыбившей землю когда-то, но уже дышала древесным разложением смерть. Смерть обещал весь лес. Главный герой тех историй, которыми старики пугают своих внуков: мрак и живущие в нём существа. Ужасный по полуночным рассказам, грозный и величественный, лес оказался лишь на четверть таким. И хорошо: иначе была бы та трусость.
Лес до сих пор болел. Он шёл рваными пятнами мерзкой парши, которая глодала стволы и корявые ветви, проплешинами, где не росло ни травинки, пузырями-нарывами несъедобных грибов и поникшими листьями. Птиц здесь не обитало. Зверей, наверное, тоже. И человеку было делать нечего. Глупому, уязвимому, слабому.
Особенно, если он — ребёнок.
Громко хрустнуло, падая, дерево. Переломилось пополам и взрыло мёртвыми ветвями воду бочага. Переломилось от сырости, гнили, оттого, что болезнь вышла из кривой земли и поразила его сердцевину, переломилось, потому что его время пришло, и напугало. Грудь под самым горлом сжало. Но из тумана не явилось костлявой лапы с когтями: потревоженная вода успокаивалась. Расщеплённый ствол был изнутри коричневым. Оказалось возможным, немного придя в себя, подойти ближе и потрогать: рыхлая скользкая масса сминалась под пальцами, сама являясь уязвимой беззащитностью. Призраки? Как бы не так. Только природа, калечная и пугающая своим умиранием, только, конечно, обросшая из-за этого ужасами чаща. Старики — болтуны. Вруны. Они всё, разумеется, знают.
Дальше почва становилась бугристой. Она поднималась холмом среди завалов и опадала в овраги, где из-под мрачной воды торчали всё те же останки деревьев. Почву подняло давно и расплескало, и идти было трудно. Низкие колючие кустарники обвивали щиколотки, пачкая ботинки разводами, похожими на улиточный след. Туман спустился. Он ощущался вязким, имеющим плотность и вес, скрадывал согнувшиеся сосны и оставлял на языке после вдохов привкус кислятины. Дышать туманом могло быть вредно. Руки натянули на нос воротник рубашки, и наивный жест принёс уверенность. Бурелом чернел, и не от сырости: подстилка леса здесь кусками сгорела. Куски расползались, сливаясь, и скоро захватили всю землю — сплошное пепелище, которое выжег какой-то очень сильный огонь, раз ничего не выросло после него, даже травинка. В конце концов вокруг и впереди не осталось ни одного прямо стоящего дерева. Все повалились. Обуглились.
Торчали лишь пни.
Кривая земля утомила: затянутая слоем тумана, она была унылым и необитаемым местом, которое растеряло таинственность. Ноги устали карабкаться и перелезать. Незваный гость остановился и повертел головой, оценивая завалы. Сгодится ли горелая ветка как доказательство, что он правда здесь был?
— Ну, привет, призраки.
— Я не призрак, — сказала земля под ногами. — Привет.
Он услышал свой крик — безумный вопль куницы, и в следующий миг обнаружил, что забрался, похоже, единым скачком на груду влажных пачкающих брёвен. Прижался к ним и затрясся.
— Не бойся. Эй! Слышишь? Куда ты делся? — и голос хихикнул. — А, вижу. Ты сел почти на перископ.
Голос призрака — не призрака, земли — был звонким и мальчишеским.
— Уйди. Изыди! Кыш!
— Я не могу уйти. Я здесь живу.
— Тогда не ешь меня, — мольба вышла жалкой.
Горячие позорные слёзы побежали ручейками по щекам. Рыжий выдумал чушь, колюче-обидную глупость: подобный страх — беспомощный, и от него не мочатся в штаны, а просто по-детски ревут. Хотелось свернуться клубочком и выть.
— Ну, что ты… Не надо! — голос заволновался.
Слова долетали, как сквозь пелену.
—… не ем, не злой, не страшный, и вообще я маленький! Я тоже ребёнок, представь? Но я… ох, — зазвучало отчаяние, — я не могу к тебе выйти. Я не могу наверх, наружу. А ты пришёл сюда. Какой ты смелый.
Слёзы разом иссякли.
Горелая кора испачкала рубашку и штаны. Потрясение ещё оставалось — холодом по хребту и мурашками, каменным комком в груди. Храбрец в чужих глазах, обычный трус на деле поднял голову. Сел, поджав ноги, как будто голос мог, прорвав опалённую землю, схватить, и растерянно замер.
— Всё хорошо, — сказал голос. И погрустнел. — Но не для меня.
— Почему? — говорить в обозримую пустоту было странным. — Почему ты сидишь под землёй? Ты человек?
— Наверное, — голос ответил только на половину вопроса. — Должно быть, человек. Предки были людьми, и я, значит, тоже.
— Мои предки жили у кривой земли, — сразу вспомнилось. — Но случилась трагедия. Что-то изменило лес, отчего жить в нём и рядом стало невозможным.
— Да, — голос выдохнул. — Это был мой дом. Свалился с неба.
— Но дома не летают!
— Смотря какие, — голос вдруг запнулся и стал суетливым, напуганным. — Ну, нет... Они снова идут! Мне нельзя говорить. Поймают — отругают. Но ты подожди, пожалуйста! — он затих, исказился и опять зазвучал очень близко. — Пожалуйста, приди! Приди завтра! Я ещё не общался с человеком из верхнего мира. Я, — тоска резанула, — я так мечтал об этом. Меня зовут Дэн.
— Айвар. Лучше — Айви. Дэн, значит… Эй, Дэн?
Кривая земля исходила туманом. Молчала.

Звенящий заморозок тронул серебром речные травы. На самой заре охотники уже были там: утки готовились встать на крыло и покинуть реку, потому что приближались холода. Солнце по-прежнему ярко светило, но воздух стал другим. Пронзительным и строгим. Айви старался изобразить его Дэну. Получалось не очень.
— Свежий и жёсткий. Уже без тепла.
— А у меня тут — сухой. И пахнет железом.
— Хотел бы я, чтобы ты вдохнул воздух по-настоящему.
— Не надо, — Дэн испугался. — Я умру от этого.
— Прости, пожалуйста. Я забываю, что тебе нельзя.
— Я тоже, Айви. Смотрю на лес и очень хочу выйти. Рубку-шестнадцать засыпало, кстати.
— Сколько у вас комнат осталось?
— Триста тридцать одна.
Дэн зашумел, задрожал и вернулся. Айви привык — «помехи».
— Мона ругала Джексона. Снова. Она считает, что он делает из грибов самокрутки. Джексон, конечно, вечно шарится по тепличному комплексу, но не ради вёшенок — он не любит их. Мона глуповата и не видит, что сын там гуляет с девчонкой.
— Девчонки, — Айви фыркнул. — Какой от них толк? Они дуры!
— Джексон полагает по-другому. Может быть, он сам дурак.
— Может.
Дэн рассмеялся.
— Услышит — убьёт.
— А мы ему это не скажем.
— Ладно… Ещё что? Библиотечные поднимают вопрос о продлении дня. Им неудобно при аварийном освещении. Лишняя нагрузка на генераторы — плохо, и вряд ли Совет согласится, но библиотечные — не только летописцы и те, кто бегает от жизни в выдумки. Ещё учёные. Я говорил про костюм? Так вот, они постоянно работают, чтобы сделать новые фильтры.
— Учёные — упорные, — Айви сказал уважительно.
— Но только я волнуюсь.
Айви завозился на брёвнах и обхватил себя руками. Туман был редким, однако влажный воздух леденил. Говорить не хотелось, но Айви сделал это честно, как Дэн просил его:
— Я ездил с горшечниками. Нет, мне жаль, Дэнни — у озера нет ваших. Я бегал по дворам и смотрел. Ещё спросил у местных тёток и у столяра. Смотрели на меня, как на тронутого. Люди в костюмах не приходили туда.
— Фильтры не помогают. И не помогут от этого воздуха. Даль тоже умрёт.
— Дэн, подожди. Есть ещё город! Не знаю, что придётся врать отцу и как туда отпрашиваться, с кем ехать на телеге… Я просто сбегу.
Дикие звери. Шесть дней пути. Скорее, все восемь: могут начаться дожди, и дороги размоет. Дэн подозрительно хлюпнул. Наверное, он мысленно прощался с дядей.
— Дэнни, позволь мне помочь. Не надо раньше времени сдаваться! А если бы было возможным ещё и рассказать всем…
— Нет! — Дэн хрипло отозвался. С ужасом. — Не вздумай!
Тишина была тяжёлой, неживой. Айви всё же закончил:
— Или мне спуститься к тебе.
Дэн, кажется, там, в своей рубке, в страхе мотал головой.

Железная птица зарылась в толщу земли, как куропатки зарываются в снег. Айви не ощущал её ногами, потому что не знал, как она выглядит. Не очень понимал, что это. Он мог вообразить себе норы в железе, потому что в норах, обычных, в лугах, обитали кролики и мыши. И представить подземных людей, как зверей. Тогда уж они были кротами — но даже кроты иногда выползают и не погибают при этом.
— Так уж случилось однажды, Айви.
Кривая земля застыла. Порылась тонким слоем белого, и надо было быть осторожным, шагая: под хрустящим льдом луж скрывалась тёмная вода. Поднимались ли люди в костюмах зимой? Они могли, не зная мёртвого леса, случайно оступиться и…
— Я принёс, кстати. Стащил.
— А если хватятся?
— Это просто копия. Их ещё несколько, но верно: кристалл разрешают смотреть только в библиотеке. Чтобы никто не растаскивал фильмы и не терял. Но мы посмотрим, и я верну на место.
— Посмотришь ты. Эх…
— Я буду тебе рассказывать.
Посыпалась маленькая, совсем невесомая крупка. Дэн откашлялся.
— Пространство, через которое летит наш корабль — чёрное. Сам корабль — большой и округлый. В нём много комнат, а в комнатах людей. Пространство — космос, а люди — туристы, и это означает, что они просто смотрят по сторонам из окон и выглядят очень восторженными. Корабль летит мимо огненных шаров и шариков из камня или газа. Первые — солнца, как то, которое ты можешь видеть, а вторые — планеты. На планетах иногда людям можно жить. Если там есть воздух и вода, и если они не ядовитые для человека по составу, и если маленькие существа, живущие в воде и воздухе, не причиняют человеку вред — не говоря о больших, которые с когтями и зубами. Корабль летит. Он железный, тяжёлый, но может прыгать из одного участка пространства в другое — так придумали учёные, но не наши, которые учатся в библиотеке, а другие, умнее. Он прыгает — р-раз! Туристы смотрят на шары-планеты. Шары красные, белые, рыжие, на них завихрения и ураганы. Корабль прыгает — два! Три ярко-синих солнца. Прыгает — три! Чья-то ошибка. Корабль попадает не туда, куда надо было, и вокруг него — летящие обломки. Куски камней, как будто шар-планету разбили, но я тут вижу, что написано: «поток астероидов». Большой обломок бьёт по кораблю и повреждает его. Корабль начинает падать. За камнями видна голубая планета. Корабль падает… пронзает оболочку планеты, стремится вниз, к туману, из которого выступает зелёное… летит, пытаясь выровняться, но падает, и быстро. Земля расплескивается… она мягкая, водянистая, она затягивает, поглощает… тьма. Слабый алый свет аварийных ламп. Конец.
Айви замёрз, но не двигался с места. После взбучки, полученной за неудачный побег в город, рубцы от хворостины ещё не сошли, и найти удобную для сидения позу было непросто.
— Ужас, — наконец сказал он.
— Ничего хорошего, — согласился приятель.

— Здешний воздух оказался для выживших предков отравой.
— Как они это поняли сразу?
— Приборы сказали.
— Приборы привели корабль в камни, — заметил Айви.
Дэн не ответил. Задумался.
Айви тоже подумал. Не о приборах — о глупых девчонках. Одна из них, Лиза, соседка, всю неделю странно пялилась на него и хихикала. Волосы, как цветок одуванчика, косящие глаза. Страшила! Ей бы пугалом быть на бабкиных грядках — гонять воробьёв и ворон. На штанах у Айви дырка, что ли — он здорово весь извертелся, но так и не сумел понять, в чём причина его смешного вида. К слову, о воронах: в одну из них он запустил очень метко вчера сгнившей картофелиной, и Рыжий это видел.
— Джексон женится. Мона орёт. Глупо: Джексон взрослый, раз его взяли работать на генераторах. Он носит нарукавную повязку с молнией и стал очень важный.
— Гроза была три дня назад, — невпопад сказал Айви. — И молнии. Первые этой весной. Красиво.
— У Францески живот, как половина меня. Представляешь, Айви, это уже шестой ребёнок! Лига чистого бассейна снова ссорится с тепличниками. Вода нужна и тем, и тем, но любой, даже трёхлетка, знает, что еда важнее возможности плавать. Не был бы зал, который называют «конференц», засыпан, теплицы развернули бы и там, забрав всю свободную воду, и бассейным не выпало бы даже одного дня плавания в неделю. Сейчас их три. Ну, не обнаглели ли жадничать?
— Пх! Это верно…
— Скоро будет инструментальный концерт. Сёстры Ольсен утверждают, что в нежилых коридорах на Юге летает привидение. Оно якобы воет там и швыряет в стену ящики, но я-то знаю, что это банда Йоко и Сэма. С недавних пор они называют себя «Силой злых» и рисуют на лицах полоски. Вздумали брать дань с малышни, ты представь, но Даль им накостылял, и «злые» вроде как присмирели. Да… Даль, Колин и Надя собираются выйти наружу. Учёные сделали фильтры.
— О, — ответил Айви.
Дэн обречённо вздохнул.
— Даль говорит, что старый и не боится, но он воспитывал меня после того, как мама и папа погибли при взрыве в бывших мастерских. Он — угрюмый, конечно, и не особо общительный, но я его люблю, и мне страшно. Никто из ушедших не возвращался. Никто не приходил к верхним людям! Куда же они делись, Айви? Куда?
— Я не знаю. Я, — Айви сглотнул, — я рассматривал лес. Я лазил по завалам, Дэн, и даже тыкал ветками в ямы. Туда, где вода. Я думал, что, может… Я не нашёл. Ну, мёртвых… тел…
— Спасибо, — было непонятно, за что благодарность: за то, что Айви не видел погибших, или за то, что искал.
— И всё же жаль, — сказал Дэну Айви. — Жаль, что мне нельзя помочь тебе и им. Что мне нельзя их встретить и привести в деревню. Я этого не понимаю, если честно, Дэнни. Всё потому, что я для вас заразный?
— Ты... ох, — беспомощно ответил тот.

— Это был бунт. Не очень-то и неожиданно. Сторонники Замкнутости консерваторы жуткие — а, как по мне, просто трусы. Но такого не случалось ещё, Айви, никогда — чтобы смещали Совет. Странно, но я и рад, и напуган. Даль не ушёл, но у нас теперь всё стало строже. День снова короткий. И в рубки нельзя.
— Стой… в рубки нельзя? А ты теперь как?
— У меня есть папин ключ. Карта к двери. А-а… я ловкий, проскочу незаметно. Но так не смогут учёные. Наш новый Совет… делает непривычные вещи. Он забрал у учёных их книги. И фильмы тоже пропали. Не все, но тот, который мы с тобой смотрели, например. Фильмы, книги — это вещи общие. Библиотечные собираются протестовать. Знаю я их протесты — плакаты и транспаранты по стенам, несерьёзно, в общем. Но всё же.
— Нехорошо, — сразу вспомнилось отцовское слово, — самодурство какое-то.
— Кто-то у вас делает так же?
— Нет. Я никогда не видел. Старейшин все слушаются, даже охотники. Даже отец.
— А если старейшины поступают неправильно?
— Не знаю. Кто определит? Их много, и они всегда всё обсуждают вместе — даже спорят, случается...
— Новый Совет — тоже много людей. Они твердят, что наши проблемы — из-за неверного восприятия мира. Но мир — не только коридоры, а ещё и лес, и то, что ты мне рассказал! Наш мир — и ты! И все твои деревенские. Мы просто не можем быть замкнутыми.
— Я слышу тебя, — Айви очень хотел подбодрить. — Ты будто рядом со мной. Ты — живой. Ты не закопанный наглухо, Дэнни. И другие тоже.
— Если бы я только мог дышать верхним воздухом, — сказал Дэн тоскливо.
— Учёные придумают что-нибудь. Не кисни, ну, пожалуйста!
— Новый Совет не позволит.
— Тогда они его так же сместят.
— Смещают ли в деревне старейшин?
— О, — ответил Айви. — Нет. Но это другое. Старейшины — старые. Их забирает смерть.
Дэн вздохнул.
— Этого нам ждать очень долго.
— Охотники, — сказал ему Айви, — загоняют оленей толпой.
— Мне кажется, у нас так не умеют — объединяться и бассейным, и тепличникам.
— А мне вот кажется, что вам — надо пробовать.
— Такого не бывало ещё, — Дэн повторил деловито, — чтобы все-все-все поднимались и гнали кого-то сплочённо. Во всяком случае, не слышал... Но я скажу Далю. Он взрослый. Он умный и обсудит с учёными. Он... он пришёл, вроде бы. Эй, Даль! — голос Дэна смазался и съехал. — Это ты? Я тут, тут... Эй! Эй, что вы?! Что... Отстаньте! Не надо!
Сбилось, зашипело помехами: в рубке глубоко под землей шумели, боролись и падали.
— Дэн! — Айви заорал и заметался по брёвнам. Летнее солнце палило сквозь чахлый туман. — Дэн! Отпустите его! Отпустите!
А потом, когда далёкая возня затихла, появилось чувство, что Айви рассматривают.

@темы: #будущее, #ориджинал, #джен, #история, #миди, #дети, #фантастика, #оридж, #дружба, g – pg-13, #драма, #повесть, #отрывок